Нейтральность, анонимность и аутентичность.

На мой взгляд, имеет смысл различать нейтральность терапевта и анонимность, которые,  как мне кажется,  часто спутываются. Да еще и противопоставляются аутентичности,  живости.  С моей точки зрения - это три отдельные оси,  а вовсе не взаимоисключающие категории. 
Аутентичность и спонтанность терапевта отражают то, насколько спокойно и свободно он чувствует себя в рамках того сеттинга, что он считает необходимым для работы. И совершенно не важно при этом предполагает ли сеттинг терапевта рассказы о себе с самораскрытием или же полную анонимность. И в первом, и во втором случае можно быть как совершенно механической пластиковой куклой, зазубренно воспроизводящей выученные схемы, так и живым человеком, включенным, чувствующим и присутствующим.
Понятно, что если правила сеттинга не прочувствованы терапевтом, а приняты на веру, ну или рационализированы как логические конструкции, но при этом не произошло внутренней идентификации с ними, то аутентичным терапевт не будет. И в классическом психоаналитическом сеттинге, на мой взгляд, на первых этапах обучения сложнее сохранить аутентичность, чем в гештальтистском, ну хотя бы просто потому, что само построение разговора более непривычно и странно. Хотя, конечно, я тут сразу делаю оговорку, что многое зависит от характера терапевта. И еще одну оговорку, что набираясь опыта, терапевты любых направлений молчат, как мне кажется, в среднем больше. Просто потому, что начинают со временем чувствовать не только ценность слова, но и ценность молчания.
Нейтральность - это совершенно отдельная категория. Она отражает то, что терапевт при столкновении с внутренним конфликтом клиента не занимает ни одну из сторон. Например, клиентка хочет знакомиться и заводить отношения, но, одновременно, дико этого боится. Легко быть нейтральным, если клиент сам в контакте с обоими полюсами. А вот, скажем, если человек в контакте лишь с одной стороной, то очень легко совершенно незаметно для себя в терапии начать поддерживать другую позицию. Нетрудно догадаться, что толку от этого немного.
Или, другой вариант, терапевт сам может что-то маркировать как "хорошее" для клиента, а что-то как "плохое". Есть однозначные ситуации, когда такое разделение совершенно оправдано. Если клиент сомневается не суициднуть ли ему, то я не буду сомневаться в том, что я считаю правильным. Ну или, если клиент психотического уровня функционирования сомневается не устроить ли ему огромный скандал на работе, после которого его, скорее всего, уволят, то я тоже отступлю от нейтральности и попробую его предостеречь.
А есть и более тонкие штуки. Скажем, женщина, много лет назад потерявшая ребенка, сомневается рожать ли ей снова. И терапевт, сочувствуя ее утрате, надеясь на то, что она оживет и воспрянет с рождением ребенка, может сознательно или бессознательно подталкивать ее к определенному выбору. Но вот только мы со стороны совершенно не представляем какую цену придется платить чужой психике, чтобы сделать тот или иной выбор. И никогда не можем в полной мере предсказать ни последствий, ни того, что этот выбор сделает с человеком. Чем больше я работаю, тем с большим уважением отношусь к чужим выборам, тем лучше понимаю и начинаю чувствовать, как что-то очень непривычное и неожиданное для меня оказывается для другого - правильным. И тем легче мне сохранять нейтральность, потому что в этом проявляется мое уважение к инаковости психики другого человека. 
Хотя, наверное, бессознательно терапевт все равно транслирует тем или иным образом свою систему ценностей, совсем полностью это нельзя выключить из работы.
Ну и последняя шкала - это шкала анонимности/самораскрытия. Часто приходится слышать, что анонимность позволяет работать с переносом в противовес самораскрытию, которое делает человека реальным и эту возможность уничтожает.
Это, одновременно, и правда, и неправда. Неправда в том, что само противопоставление переноса и реальности, на мой взгляд, неоправданно. Перенос - это те особенности субъективного восприятия близких людей, которые пронизывает абсолютно все отношения человека, неважно в терапии ли, или в жизни. Подробно об этом я писала вот здесь.
Однако есть и такой момент, что чем меньше клиент знает о нас фактов, тем больше пространства для бессознательного, для взаимодействия двух бессознательных в обход рациональному. И чем больше мы можем не вносить реальность фактов в уже развернувшиеся отношения, тем больше игры и пространства для фантазий. И, собственно, это и есть то переходное пространство, где возможны изменения. Тут, правда, есть важные исключения. Например, если информационный вакуум вызывает слишком высокую тревогу у клиента, то очень велик риск разрастания паранойяльных страхов, которые могут парализовать психическую активность, либо же и вовсе разрушить терапию. И отдельные точки самораскрытия могут быть очень важными якорями в реальность, которые удерживают клиента от затопления токсическим психическим содержимым.
Или иногда самораскрытие может помочь трансформации уже развернувшегося переноса, может помочь клиенту начать видеть больше или с иных точек зрения, и тогда оно тоже, на мой взгляд, оправданно. Правда, тут нельзя торопиться, иначе это будет как сорвать еще зеленое яблоко. И тогда созреть у него уже не будет никакой возможности.
В общем, самораскрытие - это, на мой взгляд, довольно сильнодействующее лекарство, и применять его надо только по однозначным показаниям. Иногда оно крайне полезно и важно, иногда токсично, и нужно, на мой взгляд, хорошо понимать зачем мы раскрываем о себе те или иные вещи.

Но, и тут я, возможно, возражу сама себе, и нейтральность и анонимность в терапии возможна ровно настолько, чтобы терапевт не потерял аутентичность. И эта аутентичность вовсе не убывает пропорционально нарастанию нейтральности и анонимности, дело не в этом. Аутентичность исчезает тогда, когда терапевт перестает внутренне чувствовать верность и необходимость того, что он делает. Для кого-то более аутентичным будет бОльшее самораскрытие, а для кого-то - наоборот, минимальное. Но важно, чтобы то, что делает терапевт соответствовало его "я", чтобы он был в ладу с тем, как он чувствует. И только это и придаст его интервенциям необходимую вескость и искренность, создаст то качество подлинности, без которого никакая терапия невозможна.

БДСМ-терапия

Есть такой особый стиль терапии: пропитанный риторикой о том, что нужно быть взрослым, осознанным, видеть собственные игры и сценарные установки, не позволять гнусным демонам из бессознательного влиять на отношения с близкими, ну и вообще стремиться к личностной зрелости.
В этой риторике рисуется соблазнительная картина о том, как собственно выглядит жизнь этой "зрелой личности". Например, наполненной, богатой смыслами, событиями и впечатлениями, созиданием и страстью в любимом деле, подлинной близостью и бережностью в отношениях, сочетающейся с неугасающей яркостью чувств... Причем, терапевт, если он более звездат, может говорить о себе, как о ролевой модели подобной прекрасной жизни, так и, если он более вменяем, говорить о неком идеале, в который он верит, и к которому и сам стремится по мере своих ограниченных человеческих сил.
В последнем случае это может выглядеть очень искренне и по человечески, привлекать пласт экзистенциальных ценностей, и рисовать лестницу куда-то к совершенно головокружительным смыслам. И даже неважно, что эта лестница опирается на небо из абстрактных идеалов, само ее существование, сама возможность сделать несколько шагов по ней - уже могут казаться очень нужной и важной возможностью.
Проблема только в том, что у тех, кто рисует подобные манящие картины о том, как должно быть; зачастую есть и картины о том, как нельзя. О днище и душевной нищете. И так появляется оборотная сторона риторики о прекрасном - риторика, пропитанная ненавистью к патологии, разрушающей жизнь. Бесконечные статьи о том, как ужасна и разрушительна инфантильность и неосознанность, как смертоносен нарциссизм, как тяжело выживать с пограничными - это все, на мой взгляд, часть этой риторики ненависти к слабости и ограниченности возможностей.
Так формируется культура непримиримости к собственному страданию, к проблемам, к стыду и вине за них. Причем стыду и вине, которые культивируются как топливо для стремления выбраться из "болота зоны комфорта", к желанию измениться.
В своем крайнем варианте из этой риторики формируется особого рода БДСМ-вариант терапии. В нем есть клиенты, которые мазохистически пинают себя за собственные несовершенства, и в этом самогноблении находят особый кайф и гордость за свое стремление к лучшему, к изменению. Боль, которую они могут переживать на терапии, сама по себе становится своего рода медалью, признаком "личностной зрелости". "Пусть у меня не все получается, но смотрите, как я рву жилы, как я стараюсь и страдаю в этом старании, уважайте меня за это!" Ну а на другом конце - терапевт, который обеспечивает достаточный уровень садизма и боли, чтобы удовлетворить эти ожидания. Естественно, с благими намерениями, ради того, чтобы клиент смог осознать, как ужасно и деструктивно то, что он делает с собственной жизнью, чтобы он получил шанс на изменение. И так могут рождаться, скажем, своеобразные директивно насаженные правила о том, что за опоздания на группу надо постоять на ногах, или что уход одного из участников должен привести к завершению всей группы.
Я в общем далека от того, чтобы сказать, будто несчастные люди, как жертвы попадают в сети особо злодейских садистов-терапевтов, хотя, конечно, бывают разные случаи, в том числе и совершенно одиозные. Я скорее о том, что есть определенного рода идеология, определенного рода словесные и ценностные конструкции, которые хорошо ложатся на наше культурное поле. И зачастую они легко могут закрутить вот такую садо-мазохистическую динамику, напитать ею поле терапевтического взаимодействия и выстроить коммуникацию в БДСМ-ключе.
Причем, кто-то из клиентов может себя комфортно чувствовать именно в таком и только в таком поле, кто-то может не мыслить терапии вне экстремальных переживаний и получать через это эмоциональный опыт, который субъективно воспринимается, как значимый и продвигающий.
Но вот что принципиально невозможно в такого рода "терапиях" - это разлепить спутанности между заботой и насилием, и выстроить границы собственного "я". А главное, нет ни малейшей возможности дать шанс на существование самой загнанной, лишенной слов, захороненной части личности, которая может проявлять себя только через симптом, через отыгрывание. Безмолвная, отсоединенная от живой боли, она воспринимается как враг и не вызывает сочувствия. И в очередной раз получает только порцию ненависти.

(no subject)

Когда заходит разговор о том, кто нарцисс, а кто - нет, я всегда вспоминаю анекдот:
- Папа, папа, а правда, что Иисус Христос был еврей?
- Тогда все были евреями, сынок, время было такое.

Так вот, я к тому, что сейчас у нас все нарциссы, время такое. Очень уж модный диагноз, очень уж широко расползшийся термин, очень уж актуальная сегодня проблематика. Общечеловеческая в общем, а не про какую-то особо хитрую патологию для избранных.

(no subject)

Здорово сформулировала Natalja Frolova на обучающей группе:
Фрейдовские сексуализированные интерпретации так хорошо работали в свое время, поскольку он давал их истероидным клиенткам, у которых множество проблем было именно в сексуальной сфере. И сами по себе эти интерпретации несли в себе послание, что терапевт озабочен еще более, чем они сами. А раз так: можно свободно об этом говорить и фантазировать, снимается запрет. И переживания оказываются размещенными в пространстве отношений.

Мне кажется, это вообще универсальное правило терапии: очень о многом клиент начинает говорить в том случае, если видит, что терапевт и сам такой же.
Вот только хитрый момент, сообщить это надо не напрямую через самораскрытие, а косвенно, так, чтобы оставить простор для фантазии.
Очень много подобных сообщений мы так или иначе направляем бессознательно. И содержание наших интерпретаций - тоже часть вот такой косвенной речи. Или, в более категоричной формулировке Д. Рождественского: "Интерпретации - это королевская дорога в бессознательное терапевта".
Вот только с выводом Рожественского, что раз так, то интерпретации мало что дают клиенту, я не могу согласиться. Потому что ряду клиентов, именно такое знакомство с бессознательным терапевта и позволяет начать фантазировать на ранее запретные темы. Ведь если в бессознательном терапевта вот эта вся фигня живет, и он как-то с этим справляется, и вроде бы ничего страшного не происходит, то значит и клиенту можно.
Можно про это думать - и не сходить с ума.
Мне кажется, это одна из очень важных и недооцененных функций интерпретации - разрешение думать и говорить.
И она столь же важна, как и ощущение связывания хаоса в структуру, опоры и границ, которое могут дать хорошие интерпретации.

(no subject)

Раньше я не верила в чудеса. Более того, просто ужасно боялась этой веры в других. Ведь люди, которые погрязли в погоне за инфантильной мечтой, обречены на неудачу и разочарование. И это страшно - видеть как раз за разом человек реализует заведомо обреченный на поражение сценарий и вкладывает в него всю свою страсть, все свои душевные силы. Или, другое, но не менее страшное - это видеть, как человек, неспособный отказаться от надежды на чудо, обкладывает себя иллюзиями и слепыми зонами, словно защитной ватой. И эта вата намертво отрезает его от всего остального мира, от шанса на взаимодействие и развитие.
Но все-таки чудеса возможны. Настоящие, не иллюзорные. И они несколько раз происходили у меня в жизни. Они никогда не исполняются буквально. А когда происходят, то, парадоксальным образом, хоть это и невозможное чудо, одновременно кажется, что нет ничего более закономерного и естественного. И, в отличие от чудес из мира розовых грез, они никогда не даются даром.
За них надо платить особую цену: не отдавать, а брать в собственную душу то, что ранее казалось невозможным и непереносимым. Порой даже уничтожающе непереносимым, несовместимым не просто с внутренним благополучием или радостью, а с сами фактом существования собственного "я".
И это и есть та плата, за которую приобретаются чудеса. Или, если совсем точно формулировать, это плата, с помощью которой приобретается и формируется принципиально новое место внутри себя и внутри своей жизни. И, при некотором везении, оно со временем заполняется тем, что раньше не могло быть иначе как чудом.

Бессилие

Часто говорят о нарциссических клиентах, что для того, чтобы у них открылся доступ к близости и возможность любить, терапевт сперва должен выдержать их ярость. И помочь самому клиенту ее выдерживать, перестать ее избегать и бояться.
Но есть такие клиенты, у которых злость не возникает в контакте с другим не из-за страха перед ней. Не из-за внутреннего чувства ее огромности, разрушительности всесилия. А из-за того, что в прошлом она была сломана бессилием, невозможностью хоть как-то повлиять на объект, невозможностью вообще ни в каком виде оказать воздействие. И тогда страх перед собственной агрессией фактически оказывается страхом, что все опять будет напрасно. Что надежда, ожившая внутри вспышки ярости, будет уничтожена и разрушена.
Поэтому ярость оказывается замурованной и погребенной под бессилием. И, прежде чем получить доступ к агрессии, терапевту приходится выдерживать бессилие и безнадежность, безжизненность и сворачивание вовнутрь всех витальных импульсов.

Оплата в терапии

Широко распространена идея, что клиент должен платить, чтобы быть замотивированным. Мол, бесплатно не почувствует стимула, бесплатно будет воспринимать то, что ему дают, как халяву и обесценивать.

На самом деле это не совсем так. На самом деле, идея о том, что надо дать клиенту финансовую нагрузку, чтобы жизнь медом не казалась, и тем самым простимулировать побыстрее решить свои проблемы и избавиться от терапии и терапевта — по сути из той же серии, что пришпорить лошадь и огреть ее кнутом, чтобы быстрее бежала. Если у клиента есть силы и резервы — это может сработать. Но обычно на терапию лошади (зачеркнуто) клиенты приходят уже после того, как сами себя уже пришпорили всеми мыслимыми и немыслимыми способами, взмыленные и совершенно без сил. Приходят, кстати, нередко с запросом как бы найти такой более жесткий и болезненный способ себя ударить, типа как «за живительным пинком», а то все собственные истязания уже перестали помогать. Но это так, к слову.

Оплата же нужна совершенно не для этого.
Оплата нужна для того, чтобы вернуть баланс в ситуацию, когда один человек предоставляет все свои психические ресурсы для развития другого. Когда один выступает в роли того, кто дает и помогает, делится своим ресурсом, как условный родитель, а другой берет, принимая заботу, и оказывается в детской позиции. Оплата же создает своего рода внешнюю оболочку для этой ситуации, в которой два взрослых человека заключают между собой договор. Именно оплата придает детско-родителькому распределению ролей символический смысл, создает пространство «как бы». Показывает, мы играем в это, как будто так оно и есть, погружаемся и переживаем сильные чувства, но одновременно знаем, что это — игра. Ведь игра создает совершенно уникальное пространство, внутри нее мы можем абсолютно искренне переживать самые фантастические вещи, но одновременно, вынырнув из нее, смотреть со стороны на самих себя.

Вот почему, если у клиента есть проблемы ментализации и символизации, подобная ситуация сразу же их обнаруживает. Либо клиент сходу отрицает возможность искренних чувств, раз они «куплены за деньги» и замораживает отношения до арктических льдов, сохраняя огромную эмоциональную дистанцию; либо же, наоборот, как бы забывает о том, что это игра, включается всем своим существом и старается всячески не замечать и игнорировать факт оплаты. Сталкиваясь же с ним, каждый раз словно бы разбивается вдребезги, а терапевта ощущает, как жестокого и отвергающего.

И вот почему терапия вполне может работать, если за клиента платит кто-то другой, либо же оплачивает государство. Правда, в этом случае, так или иначе, в терапию вовлекается третий. Этот третий имеет собственные интересы, и они начинают звучать в терапии. В случае если это государство — это правила страхования, оформления документации и другие порядки мед. учреждения. В случае если это человек, терапия может стать разменной монетой в их взаимоотношениях. Не только «спонсор» способен угрожать прервать терапию или пытаться влиять на терапевта, чтобы клиент продвигался в нужную ему сторону, раз уж он тут хозяин денег. Клиент тоже может изощренно мстить своему спонсору, например, оплачивая пропуски, но не являясь на сеансы, либо другим способом уничтожая все возможные результаты и обесценивая вложения и усилия оплачивающего. Понятно, как все в конечном итоге сложится, зависит от уважения друг к другу этих людей, от их взаимоотношений. В каких-то отношениях терапия вполне может оплачиваться не клиентом, и прекрасно работать, в каких-то это становится невозможным.

3

"Неправильный" клиент

По мотивам одного обсуждения в фб о "неправильных" клиентах в терапии, которым лучше не обращаться к терапевту, задумалась о том, как я сама осмысляю эту тему. И как говорить о людях, которым и правда терапия не поможет, не в состоянии.
В обывательском сознании, в среде краткосрочников и коучей распространена риторика о клиентах, которые не работают над собой, недостаточно мотивированы, "на самом деле просто не хотят меняться", инфантильны, не берут ответственность на себя и т.п.
Я и сама, когда-то давно, когда только-только начинала собственную терапию, верила в нечто подобное. И очень боялась, что сама не буду достаточно ответственной, не буду работать так, как необходимо. И все будет напрасно. И едва ли поверила бы, что все это вообще не особенно важно. Что подобные деструктивные паттерны лежат вне зоны сознательного контроля и что невозможно волевым усилием перестать разрушать собственную жизнь. И если это не получается, то это все-таки не повод для ненависти к себе и бесконечных самообвинений. И что работа с подобными вещами не в том, что клиент однажды с помощью запугавшего плохими последствиями (зачеркнуто) правильно замотивировавшего терапевта берет себя в руки, волю в кулак, и делает, как надо. А в том, что постепенно открывается доступ к чувствам, от которых защищают эти деструктивные поведенческие паттерны. И появляется возможность эти замурованные в дальних уголках души чувства прожить и сделать частью своего "я".
Поэтому клиенту не надо быть ответственным, зрелым или еще каким-то правильным. От клиента на самом деле требуется три вещи в терапии: ходить, платить и говорить. Или, если сформулировать другими словами - способность и готовность выдерживать терапевтический сеттинг.
И вот тут-то и возникает разговор о том, что есть клиенты, которым это не по силам. Или с самого начала или через какое-то время, на фоне нарастания привязанности и активизации внутренних конфликтов. У которых от самого формата начала и окончания терапевтической сессии, роли терапевта, как таковой, денежного аспекта отношений и т.п., возникает столь сильное недоверие, ощущение отвержения и фальши, либо затапливающее чувство брошенности и покинутости, либо зашкаливающая ярость, что терапия становится невозможной.
Иногда подобного рода проблемы можно сгладить сменив модальность терапии, скажем аналитика на гештальтиста или наоборот. Либо увеличив частоту сессий до 4-5 раз в неделю. Либо, наоборот, оставив клиенту возможность периодически прерывать терапию.
Но не всегда.
"Безусловно, есть люди, которым ещё в младенчестве был нанесен такой ущерб, что они не могут получить помощь от терапии именно в силу парадоксального сочетания в ней близости и сепарации." (с) Калшед.
3

(no subject)

Дефицитарность личности может быть как следствием дефекта эго - и это неспособность личности соединиться в единую сборку, так и следствием дефекта супер-эго - и это шрамы патологического способа сборки.
Крайняя степень дефекта эго - это психотическое состояние. Крайняя степень дефекта супер-эго - антисоциальное расстройство личности.

3

Разрушение терапии

Есть клиенты, которые уверены в своем разрушающем воздействии на терапию и терапевтов. Они рассказывают истории о том, как поначалу нормальные специалисты со временем начинают делать очень странные вещи. У кого-то истории про хроническое размывание границ и использование, у кого-то про превращение терапевта в садиста-преследователя, у кого-то про равнодушное игнорирование, про отрицание реальности...
Понятно, что это вступает в свою силу перенос. И понятно, что чем глубже перенос, тем массивнее будет контрпереносный ответ на него. И чем менее этот процесс присвоен клиентом как собственный, тем более массивный бессознательный ответ будет у терапевта.
Но, если клиент в целом способен неплохому логическому мышлению и адекватным рационализациям, то, даже не присваивая собственный процесс на уровне чувств, он так или иначе понимает свою роль в том, что происходит. Понимает, что он вместе с терапевтом оказывается внутри его собственной фантазии, которая затапливает пространство терапии, и у специалиста не находится опоры, чтобы держаться за что-то вне этой фантазии. Или, может быть, того, что специалист все-таки находит, категорически недостаточно для того, чтобы клиент мог развиваться в этих отношениях.
Мне кажется, как раз этого и опасаются клиенты, когда говорят о том, что могут разрушить свою терапию. И наивно со стороны терапевтов всегда считать это проявлением фантазий нарциссического всемогущества. Это уже будет, на мой взгляд, проявлением идей всемогущества со стороны терапевта, его уверенности, что он может сконтейнировать любой, сколь угодно токсичный или деструктивный процесс.

В заключение вспомнила случай на психиатрическом разборе. Профессор спрашивает у пациента, который слышит голос бога внутри головы.
- Вы какой-то особенный, наверное, человек, раз с Вами бог разговаривает? Это же очень необычно. Я вот, например, не слышу голос бога. Может быть, Вы избранный?
- Ну что Вы, доктор, это совершенно рядовое явление! Какой же особенный, у нас таких пол палаты лежит!

В общем, то что сперва кажется идеями всемогущества, вполне может быть просто признаком очень глубокой нарушенности и хотя бы частичным ее осознанием. Поэтому, к такого рода страхам клиента, я думаю, стоит относиться очень серьезно. Особенно, если в прошлом уже есть хвост из терапевтических неудач.